Хуан Рамон Хименес. Луна в сентябре (поэзия в переводе Андрея Щетникова)

Хуан Рамон Хименес (1881–1958) — великий испанский поэт, младший представитель «поколения 1898 года», лауреат Нобелевской премии. В разные времена своей жизни я перевёл более чем полторы сотни его стихотворений. Но эти стихи в руки так просто не даются, и я могу переводить их только когда на какое-то время приоткрывается дверь. Купил прошлой осенью в Мадриде книжку избранного, читаю её — и ничего не понимаю. То есть понимаю, конечно, но слова, а не поэзию — дверь закрыта, отзвук исчез. А на днях одна подписчица группы моих переводов спросила, не переводил ли я его прозу из «Дневника поэта-молодожёна». Я её и не читал никогда, и вот нашёл несколько текстов в сети, а они такие замечательные, сразу перевести захотелось. Вот так и живём, и это правильно.

Андрей Щетников

* * *

Покуда не облетит
последний твой лепесток,
ты будешь цветком, моё сердце!
Как жутко! Скорее пройди,
гибельный вихрь рассвета!

Луна в сентябре

Поднимется луна над краем света,
над хладным садом, там, где мы когда-то
уже встречались, горечью богаты,
лицом к лицу, но вовсе без ответа.

Я побреду между плющами, где-то
там, где горит над миром красноватый,
растративший свой цвет и ароматы
сухой цветок увянувшего лета.

О счастье этой осени безбрежной,
богатой столь несхожими дарами!
Огонь прохладный, я тебя приемлю!

И этот холод, что трепещет нежно,
когда уходит вниз и гаснет пламя,
влекомо жадной радостью под землю!

Осень

Сжигаем сухие листья
и оставляем только
чистый алмаз,
его мы добавим
в шкатулку памяти,
вместе с сегодняшним солнцем,
с миртами завтрашних дней.

Лишь к одному ожерелью
бесконечной мечты,
горящему, ясному, чистому,
блестящему, золотому!

Большая луна

Открыта дверь;
сверчок поёт в ночи.
А это ты, нагая,
бродишь в поле?

Как вечная вода,
ты входишь и выходишь.
Ведь это ты, нагая,
плывёшь по небу?

Не дремлет базилик,
и муравей не спит.
А это ты, нагая,
прошла по дому?

Небо за синим небом

Жуть в синеве небесной!
Небо, как уголь!
Чёрное, днём, в моём августе!
Жуткая жуть!
Страх этой синей сиесты!
Небо, как уголь!
Чёрные розы и реки!
Жуткая жуть!
Чёрное, днём, в моём мире!
— как уголь! —
Над белёными стенами!
Жуткая жуть!

Время осени

На величавом золотом закате,
когда прозрачны перед ветром кроны,
я преисполнен истовой природы:
я — словно плод, в своё нутро вобравший
все элементы (воздух, землю, воду,
огонь) — и потому я бесконечен.

Свет каплет: золотится темнота,
приходит запах: прах земли, как бог,
лучится: музыка звучит в глубинах,
родится вкус: и в одиноком мире
моя душа ликует и скорбит.

Я — это клад, лежащий без присмотра,
в упругой оболочке всех цветов,
на лоне действия. Я — всё на свете.
Всё то, что выросло из ничего,
что завершилось, что ещё послужит
тщеславию сегодняшнего дня.

* * *

Есть моря на небесах:
облака в зелёных водах —
как большие корабли
с алым вымпелом свободы.

А на них плывут сердца
к странам под луной звенящей,
к неизвестным островам,
к женщинам в зелёных чащах.

Эти воды глубоки,
на кристальном небосводе
света нет и тени нет,
нет заката и восхода.

Там — лишь тени, и они
проплывают грустно рядом
в безмятежной тишине,
в синеве небесных взглядов.

А со мной — моя звезда,
непутёвая беспечность.
Будут дни чисты, когда
я прибуду в эту вечность.

Присутствие поля

Видимым колесом
в небе, луна с багровым
ликом идёт в ночи
над одиноким полем.

— Тут и там, на холмах,
стаи собак бездомных
лают до хрипоты
на этот свет огромный. —

Кто-то развозит сны
на телеге бесхозной;
мне в этих снах видны
лишь далёкие звёзды.

Осень

Октябрь мягко выдвинулся к югу,
и листья покраснели, пожелтели;
когда они с деревьев полетели,
мысль вырвалась за горизонты круга.

Сколь благороден вид пустого луга
в часы дождя; завяли асфодели
в моём саду, скрипят мои качели,
и ветер по стеклу стучит упруго!

Очарованье золота! Темница,
в которой сразу размякает тело,
когда душа на холм его швыряет.

К упадку эта красота стремится,
нагая жизнь бредёт осиротело,
и истина божественно сияет.